Без малого восемь лет довелось мне общаться с Арамом Ильичом Хачатуряном и близко наблюдать его в самых различных аспектах жизни, в различных ситуациях и обстановке: в домашнем быту, за работой и досугом, в творческих поездках, в классе Консерватории, на репетициях и авторских концертах, в студиях теле- и звукозаписи, на творческих встречах,

просто — в дружеских компаниях, в гостях и дома…

 Арамом Ильичом Хачатуряном

Арамом Ильичом Хачатуряном

Много времени прошло с тех пор, как Арама Ильича не стало, однако и теперь, по прошествии этих лет, когда, казалось бы, уже можно подытожить наблюдения и однозначно ответить на вопрос — каким же был этот человек, оказывается, что сделать это достаточно трудно — настолько сложным и во многом противоречивым было в нем все: характер, склад ума, душевные порывы, отношение к жизни и людям, мир духовных интересов. Мне кажется (как это ни парадоксально!), что самым простым и бесспорным в Хачатуряне была его абсолютная композиторская гениальность, воплотившаяся в музыке, которая, едва родившись, всегда сразу же становилась бессмертной…

Арам Ильич был из тех людей, встречи с которыми, даже постоянные в течение длительного времени, запоминаются во всех подробностях.

Моя первая «рабочая» беседа с ним осуществилась после огромного количества телефонных переговоров, так как при своей невероятной занятости он очень долго не мог выкроить для этого даже одного часа. Наконец, его звонок раздался, ни больше и не меньше, как из Ленинграда и Арам Ильич решительно назначил день и даже час, когда сможет встретиться со мной дома, в Москве.

Хорошо помню первый момент этой встречи: дверь Арам Ильич открыл сам, и конечно, отнюдь не случайно! Он не распахнул ее и не выглянул в щелочку, а открыл ровно настолько, чтобы можно было мгновенно рассмотреть незнакомого пришедшего к нему человека и сделать «выводы»… Результат этого молниеносного «осмотра», в данном случае оказался, по-видимому, положительным: дверь сразу же широко распахнулась, а пронзительные жесткие глаза вмиг помягчали: передо мной стоял гостеприимный и приветливый хозяин…

Немного посетовав на то, что у меня нет магнитофона (для экономии времени!), Арам Ильич сразу включился в работу, гладко, образно и конкретно «наговаривая» то, что требовалось по теме. Однако постепенно обоюдный разговор стал по его инициативе время от времени отклоняться от конкретной темы и расширяться до разговора о музыке — вообще, затем — до литературы и живописи и дальше — на всякие другие темы.

Я всегда очень любила и ценила его музыку. Естественно, в разговоре это быстро выяснилось, и Арам Ильич заметно оживился, но тут же стало ясно, что одного откровения для него мало: совсем просветлел он лишь тогда, когда убедился, что я не просто люблю его произведения, но и хорошо и профессионально их знаю. (Позже я неоднократно наблюдала полное фиаско попыток людей завоевать симпатию Хачатуряна, «закинув удочку» с наживкой из поверхностных похвал его музыке. Поймать его на такую наживку было решительно невозможно!)

В ту первую встречу, рассказывая много о себе, своей работе, он по пути, исподволь, выспрашивал достаточно много и обо мне… Таким образом я впервые познакомилась с удивительной способностью Арама Ильича незаметно «прощупывать» собеседника, нового знакомого и постепенно строить свое отношение к нему, коль скоро впечатление первого «осмотра» бывало положительным.

Так или иначе, но через два с половиной часа, когда была сделана большая часть работы и Арам Ильич, заторопившись по каким-то делам,

провожал меня, назначив следующую встречу, он уже знал обо мне столько, сколько другой человек не узнал бы и за два с половиной месяца! Я же, помнится, подумала, как непохоже многое из того, что я знала о

Хачатуряне от других, на то, что открыла в нем сама…

♦ ♦ ♦

Как и многие его коллеги, Арам Ильич жил в самом центре музыкальной жизни страны, в доме, где размещался Союз композиторов России (тогда СССР) а также московское его отделение. Тут же располагалась музыкальная редакция и концертный зал.

Небольшой отрезок пути вдоль дома — от двери своего подъезда до границы «композиторских владений» — улицы Неждановой, в короткий срок Арам Ильич не мог преодолеть почти никогда. Его перехватывали.

Казалось, у десятков людей не было таких дел и вопросов (музыкальных и не музыкальных!) разрешить которые мог кто-нибудь кроме Хачатуряна…

Мне нередко приходилось в течение длительного времени наблюдать Арама Ильича в помещениях Союза и на «подступах» к ним. Тут известное выражение «рвут на части» представало в реальном действии. Случалось, что его одновременно подстерегали: киноаппарат хроники, магнитофон, радио, аппаратура видеозаписи телевидения, фотоаппараты репортеров и шариковые ручки корреспондентов! А он в это самое время еще был занят на очередном прослушивании, на обсуждении прослушанного, на заседании секции Союза и т.п..

И так — почти каждый день из пяти на неделе! В субботу и воскресенье наступали дни относительного покоя и недосягаемости — на даче, ибо номер дачного телефона выдавался не многим. Зато именно здесь сочинялась музыка!

Все перечисленные дела — лишь приблизительны и к ним нужно приплюсовать преподавание в консерватории и Институте имени Гнесиных, репетиции, концерты, записи, поездки по стране, и по всему белому свету, общественные обязанности, всякого рода личные «человеческие» дела и, наконец,творчество.

Нередко приходилось слышать досужие рассуждения: «Хачатурян не бережет себя для творчества!» Но в том-то и дело, что в данном случае творчество было именно продуктом такой фантастически бурной жизнедеятельности…

♦ ♦ ♦

Рабочий день Арама Ильича всегда непомерно растягивался, часто зацепляя даже кусок следующего. И если в квартире человека, с которым его связывали дела или дружба, раздавался полуночный (а то и далеко за полночь!) телефонный звонок, это значило, что он принялся отвечать на звонки, зарегистрированные секретарем в течение дня.

Свои дела люди излагали ему по-разному: одни — коротко и конкретно, другие — пространно и невразумительно. Арам Ильич был человеком, склонным к лаконичности всяческих проявлений и явно предпочитал первые. Бывало, что и просит: «… нельзя ли покороче и попроще?».. Но иногда, если обсуждаемая проблема оказывалась сложной или собеседник -особенно интересным, то он увлекался и тогда следующий в длинной очереди на разговор с Хачатуряном в ответ на свои попытки очень долго получал короткие телефонные гудки…

Каких только не бывало звонков! Например: из трубки доносятся сбивчивые, но настойчивые и, мягко выражаясь, нескромные просьбы. Постепенно лицо Арама Ильича мрачнеет, а взгляд — свирепеет: «…фамилии вашей не припоминаю, вас я не знаю, вашей статьи я не читал и никуда рекомендовать ее не могу!»

Телефонный аппарат взвизгивает под брошенной в гневе трубкой, а бесцеремонность «просителя» мгновенно рецензируется: «Какова предприимчивость!!». Он долго не может успокоиться, но в конце концов лицо добреет и, вдруг — вопрос: «А может, все-таки нужно было как-нибудь помочь?!». Оборот дела неожиданный, но и не удивительный. Это может подтвердить другая «зарисовка», окрашенная в иные тона: Арам Ильич торопливо идет к ожидающей машине, а в этот момент подходит «талантливый и скромный молодой композитор» (как потом объясняет Арам Ильич) и смущенно начинает излагать суть дела. Выслушать некогда: «Садитесь в машину, по дороге расскажете». И вот выясняется, что человеку негде жить, а из списка на получение жилья его фамилию почему-то вычеркнули… Арам Ильич выспрашивает подробности и обещает помочь, а это значит, что человек может надеяться, что будет восстановлен в жилищных правах…

Редко отказывал Хачатурян талантливым людям и в рекомендательном письме и написал их, как мне известно, достаточно много. Сталкиваясь с фактом несправедливости, Арам Ильич, часто не дожидаясь просьбы, реагировал сразу и конкретно: «Хотите, позвоню?!»…