111111

С этой женщиной Гитлер в присутст­вии Геббельса и Бормана попрощался все­го за несколько минут до самоубийства. Ева Браун незадолго до смерти попросила ее передать привет Баварии. Она записа­ла не только «последнюю политическую волю» и частное завещание фюрера, но и несколько лет печатала на машинке с ог­ромными буквами (Гитлер был подслепо­ват, что тщательно скрывалось) речи дик­татора. Некогда могущественный босс об­суждал с ней и способы сведения счетов с жиз нью.

9 июня 1945 года личная секретерша Адольфа Гитлера Траудль (Гертруда) Юнге была арестована советскими спецслужба­ми в Берлине и помещена в женскую тюрь­му Лихтенберг. В сталинские времена с та­кими, как Траудль Юнге, долго не церемо­нились. К примеру, КэтеХойзерман, ассис­тентке зубного врача Гитлера, сыгравшей ключевую роль при идентификации остан­ков фюрера, дали в СССР 10 лет лагерей

из-за того, что, «помогая лечить зубы Гит­лера, она способствовала продлению вой­ны». По 25 лет схлопотали адъютант Гитле­ра Гюнше и слуга Линге. Надо сказать, что не каждый из главных нацистских преступ­ников, осужденных в Нюрнберге, получил такой срок. Тем более интересно, что лич­ной секретарше Гитлера, верой и правдой служившей ему три года, удалось избежать участи других приближенных. Более того, ей удалось ускользнуть от советских спец­служб уже после того, она была арестова­на. На вопрос, как ей удалось не оказаться после ареста на Лубянке, Т. Юнге так отве­чала в интервью, данном пару лет назад в Мюнхене: «Мне помог один человек — его звали Аркадием, он сказал, что он армянин.

Из женской тюрьмы меня перевели в подвал какой-то советской комендатуры. Затем мне еще раз меняли «место житель­ства». Все это время ко мне был пристав­лен переводчик. Это был человек в штат­ском, он очень хорошо владел немецким. Выглядел же он… Ну, знаете, так изобра­жал евреев нацистский карикатурист

Штюрмер. Но переводчик — он назвался Аркадием — сказал, что он армянин. И при

этом добавил: «Я вам не враг».

Не знаю по че му, но он по сто ян но го во — рил мне: «Вам нужно выбраться отсюда».

Однажды он предложил мне подписать бумагу, где содержалось обязательство сотрудничать с советскими оккупационны­ми властями. Я отказалась. Через некото­рое время он повторил предложение. И я подписала. С этого времени получила большие режимные послабления. Аркадий снял мне комнату. Каждый день в полуден­ное время я должна была встречаться с ним и обедать в комендатуре. Но однажды пропускной режим там был ужесточен, и я уже не могла пройти в столовую.

Я сидела в своей комнате и размышля­ла. Представьте себе, меня взяли в июне, а на дворе уже стоял декабрь. У меня не бы­ло ни одной зимней вещи. Не было денег, нечего было есть. Я сказала Аркадию, что больше не выдержу и что лучше бы мне вернуться в подвал. На это он ответил: «Глупости! Вы должны работать». Велел идти с ним. Организовал фотосъемку для документов, выписал удостоверение лич-

ности, достал продовольственные карточ­ки и устроил на работу — сестрой в регист­ратуре поликлиники при известной бер­линской больнице «Шарите». Это была уже почти свобода, я только не имела права покидать оккупационный сектор. Но в один прекрасный день я решилась на это. Посе­лилась в западной части Берлина, в райо­не Вильмерсдорф, где жили мои друзья. Но прежде чем вырваться из города и по­пытаться достичь Мюнхена, я еще раз встретилась с Аркадием. На улице, случай­но. Он шел мне навстречу. Я хотела его по­приветствовать, но он кратко сказал лишь: «У нас сменился комендант. Все ваши ак­ты уничтожены». Мне всегда казалось, что у Аркадия ко мне был скорее личный, чем служебный интерес».

Скорее всего, армянского переводчи­ка Аркадия уже нет в живых — он в то время был намного старше Траудль Юнге. А фрау Юнге, которой уже под восемьдесят лет, живет и здравствует в Мюнхене. &